Персик
Распахивала створки взгляда,
и был твой день – цветущий сад.
Тебе и утром ночи надо,
безумств, всего и всех подряд.
Ты никому не изменяла –
страсть впитывала собой.
Ни из кого не изымала
занозы ревности слепой.
Любила нагость и усталость,
неугомонна, как сверчок,
и мне со смехом отдавалась,
кусая персика бочок.
Ах, эти ахи, гон и стоны,
побитый дачной молью полог!
Старинным диском телефона
ты колдовала, как астролог.
Со встречей заплетая встечу,
как поясок хламиды алой,
рыдала, если кто перечил,
но за минуту забывала.
Когда тебя убили страшно,
нам подписать бумагу дали.
Следы помады карандашной
и кровь на испитом овале.
И сыщик, зпвершив работу,
не знал – что дальше? А всего-то,
когда накрыли тело, было –
ты со студенческого фото
звала, лукавила, любила.
Жжет и саднит, как пчелки жалко,
в саду, где ты, твой чистый взгляд.
Всех, кто ни есть, до смерти жалко.
Красивых жальче во сто крат.
* * *
Что бы, когда бы с тобой ни случилось,
белое утро придет врачевать.
Памяти склонность и времени милость
все превозмогут опять и опять.
Чаши весов преисполнены снами,
болью и небылью, нашей судьбой.
Все учтено – мотылек и цунами.
Что б ни случилось однажды с тобой,
правда вернется, земля возликует,
зла не держа, не виня никого.
Лишь справедливость одна торжествует.
Страшным бывает ее торжество.
СНЫ ГОСПИТАЛЬНЫЕ
У паровоза, памятника предкам,
и на перроне, в сквере, на путях
носилки, койки, коих ножки крепко
вжились помалу в станционный прах.
Три парня вдруг затопали, запели.
Старик им: «Замолчать! На той неделе
вот так же пацаны мои свистели -
и - как на знак, со свистом, в два звена...»
И культей показал с своей постели
туда, где рельсы рваные блестели,
зияла небом шаткая стена.
Усни, отец. Чего тебе не спится?
Того, что было, больше не случится.
Все самые произошли дела.
И вот мы, бля, лишь тля из психбольницы,
А прежде были - звездные тела...
Эвакуационная эпоха.
Полны тумана минные поля.
Прогиб эпилептический, апока-
липтического виража петля,
столицы нашей Родины - Моздока
врагом не покоренная земля.
Февраль 2000
ШТОРМ
Ветер с полночи влагой окапал
крап листвы; обезлунела мгла.
К утру шторма тяжелая лапа
пляж накрыла и мол потрясла.
Дыбясь, волны, как пифии, нервно
поднимались - и крылья плащей
ввысь летели стремительно-мерно
в гроздьях брызг и ошметках лучей.
А когда из лазурного ада
шла девятая счетом - была
вся подобьем весеннего сада,
возрастала, взмывала, цвела.
Малахитовой лавой кипящей
было море вблизи - а вдали
темно-хвойной тайгой, уходящей
за другие пределы земли.
Потемнело - и вдруг посветлело -
и за дымкой залива дома
засмеялись - и вновь налетела,
как по ходу трагедии, тьма.
Свет порывами несся; на ком бы
ни сиял - погасал - и ни зги.
Шли валы чередой гекатомбы,
нежной пены роняя клоки.
Мы, стоящие на галерее,
обогнувшей уступы кряжа,
на развитье событий смотрели,
солью ветра с волненьем дыша.
Пел, как хор, этот ветер крепчавший
гул ударов роняя к ногам:
мир,- он все еще полная чаша,
подносимая к вашим губам.
1988
ПАРА ПИВА
Светоносная жилка,
иссияв, пргорает,
не пружинит пружинка,
в чуть за тридцать танцорка
кассы не собирает.
Эт′ старость, девчонка.
И за двадцать совместных
не брыкает женилка.
Если сердце – трехтонка –
возит пять, на машинку
ты надейся не шибко.
Так меж пивом и пивом
в сквере тихом и пыльном
сигарета воскресных
мнений частных витает
сивым дымом дешевым.
И, двоим, хорошо им,
хорошо, интересно.
В данной точке покоя,
всем волнам когерентной,
есть блаженство такое,
универсум момента,
что стоят эти двое,
как на пике Победы.
И течет метанойя
беседы.
июль 2003
* * *
Я русский, но, пожалуй, новый,
в ранжире патриотов – не рысист.
Их шумный спор давно в гудок и свист
кипящим паром изошел – иного
хочу! Короче, патриот хреновый
аз грешный, но зато расист.
Люблю, что дамы делаются мамы,
и будущее катит не спеша
в колясках – или топает упрямо,
осколки луж попутные круша.
Люблю взглянуть мельком на малыша,
героя предстоящей драмы.
Кой-что сегодня занесу в дневник
о корне древа губленного, целых
живящих жилах, силах наторелых.
Я радуюсь, как истовый грибник,
нашедший вдоволь рыжиков и белых.
август2003